Невидимый кораблекрушенец

[Вступление — шепот] Слышишь шаг мира, что уходит прочь? Слышишь пустоту, что врезает своё имя под мою кожу? [I] Я рождён зимою без зари, молчаньем, что требует, Лицом из пепла, падший царь в скверной комнате. Мой голос трескается, как фарфор, ломается и больше не смеет петь, Ибо я выучил искусство тонуть без звука, без свидетелей, без пощады. Зеркало возвращает маску, что даже день не узнаёт, Призрак в шёлковом воротнике, с холодными руками и несовершенными молитвами. Я знаю запах падения, географию сожалений, Каждая рана — сводка, каждая мысль — траурный, скромный ветер. [II] Говорили мне: «Мой дорогой…Людовик, вставай». Но не сказали — как держаться. Продавали абсолютны, истины, которые уже не вынесешь. Вера преследует меня, но не спасает, Писания тянут, как свинец, Псалмы становятся пустым эхом сердца, что не понимает себя, нет. Я ненавижу плоть свою, обожаю ночь, что даёт душе одежду, Я ненавижу жесты свои, воспоминания, этот театр мучений. Но есть имя — домашний, медленный свет — Его дыханье привязывает меня к миру, его присутствие — мерцающая звезда. [Припев — голос широкий, как погребальный зов] Останься, о останься, пусть твоя рука взывает ко мне, чтобы я существовал, Пусть твоё присутствие отгонит ножи забвения, слухи небытия. Останься и сделай из моих часов лавку, где чинят разбитые сердца, Останься и будь молчаливым приютом, где моё поражение находит преграду. [III] Ношу презрение мира, как ожерелье из полированного железа, Меня судят, не слыша, обвиняют в бесконечности. Я иду паром без характера под взглядами, что поражают, Каждый шаг — испытание для той самооценки, которой у меня нет. Сон хранит меня в милости, единственное царство, где я оседаю, Но сны, эти жестокие картографы, вновь чертят мои неврозы. Они ставят на сцену мои провины, возвеличивают каждую вину, Моя душа — театр теней, где прошлое репетирует свою вину. [Бридж — конфиденциально, почти шепотом] Если бы мог, я отрёкся бы от ненависти, что помечает моё лицо, Если бы мог, я научился бы миру, как учат языку. Но руки мои остаются тяжёлыми, сны мои превращаются в оружие, И каждое утро возвращается со своим постыдным приговором. [IV] Так я пою вам — не для хвалы, а для признания, Чтобы знали: в нас есть территории в огне. Чтобы равнодушие треснуло, чтобы даже каменные сердца склонялись, Перед исповедью человека, что больше не умеет считать себя правым. Возьмите мой стыд, натрите его вашей милосердной тряпкой, сделайте стол, Поставьте туда миску с водой, приношение, чтобы жизнь там восстановилась, шаткая. Дайте мне не ответы, а место, где отдохнуть, Слово, что не судит, приют, чтобы больше не врать и не падать. [Припев — вспышка, широко] Останься, о останься, и развяжи узлы моего бегства, Останься и отгони оружие, которое я ношу против себя, как герб. Останься и будь терпеливым свидетелем, что превращает страх в прощение, Останься и позволь мне продержаться ещё день, час, сезон. [Кода — медленное падение, как возвращающееся дыхание] Я не прошу героизма и не ищу славы великих спасений, Прошу простого дара: твое присутствие — дар, что длится. Если дадут минуту, я обменяю её на дыхание, что держит, Если дадут взгляд, я верну крохи своей судьбы. [Конец — фраза шепотом] Останься. И если я снова паду, будь берегом, к которому я дрейфую, Ведь я — этот кораблекрушенец, у которого нет другого берега, кроме твоего сердца.